Наследник

 

 

 

Прошла целая неделя после похорон отца, а я все не мог заставить себя войти в его кабинет. Каждый вечер я поднимался на второй этаж, останавливался перед закрытой дверью, поднимал руку, готовый ударить костяшками пальцев по темному дереву: мы никогда не входили отцу без позволения, без осторожного, деликатного стука… И вдруг понимал – там, в пустоте кабинета, никого нет, и не у кого просить разрешения войти.  Я стоял перед дверью недоступной комнаты, глотая непрошенные слезы. Осознавая. Привыкая. К отсутствию, к пустоте… к памяти.

Потом… наконец я все-таки решился. И открыл дверь.

Небольшая, но уютная комната. Одно из самых светлых помещений в доме. Золотистые шторы просеивали солнечные лучи, и они падали на тщательно натертый воском пол янтарными пятнами. Моя мать могла не обращать внимания на порядок во всем нашем большом, безалаберном доме; но в кабинете отца всегда царила чистота. Теперь следы запустения, следы отсутствия уже начали проявляться: пергаменты на массивном столе, сваленные  грудой  рядом с чернильным прибором,  покрылась тоненьким слоем легкой пыли.

Значит, я вошел в эту комнату первый.

Значит, остальные еще не нашли в себе силы выполнить такие простые действия: толкнуть дверь, переступить порог, увидеть пустое кресло возле стола.

Значит, последним, кто заходил в эту комнату, был он.

Мой отец.

Отец  сильно рисковал, участвуя в делах Ордена, почти всегда противозаконных, почти всегда опасных. В прошлом году он выжил чудом. Я так же, как несколько минут назад, стоял тогда под дверью палаты Св. Мунго и не решался войти. В тот момент вся бессмысленность нашей ссоры была очевидна до боли.

В палату я так и не вошел. Отец выжил, и мне казалось – у нас еще полно времени, успеем поговорить, помириться… Не успели.

Он умер  всего через полтора года после того случая со змеей. Так нелепо, так ужасно глупо… от инфаркта. Какой маг в наши дни умирает от инфаркта? Стоит лишь пожаловаться колдомедику на боль за грудиной,  и немедленно будет сварено несложное  зелье.

Отец на боли в сердце не жаловался. Никогда. Потом, в клинике нам объясняли, что так бывает: некоторые люди просто не чувствуют этой боли… Одна сотая доля процента. Сотая доля, которая отделяет жизнь от нежизни. И уже не поговорить, сидя у камина, не рассказать…

Ну вот, слезы. Разве слезы что-то изменят? Но иногда сдержаться невозможно; соленая влага закипела в глазах, размывая окружающий мир. Очертания стоящей в кабинете мебели поплыли, голова закружилась. Я слишком мало ел в последние дни, и слишком мало спал, а маме было не до того… Она совсем забыла о нас, погруженная в призрачный мир, где отец был еще жив.  Я пошатнулся; взмахнул рукой в поисках опоры. Полка с книгами. Ладонь легко скользнула по ряду корешков, но и это замедлило падение. Пальцы зацепились за выступающий фолиант… Раздался негромкий щелчок.

 

* * *

 

Окружающий мир постепенно обретал четкость и краски. Взгляд Перси  заметался по сторонам в поисках источника звука и остановился на глубокой нише, прервавшей ровную линию томов. В тайнике лежала потрепанная тетрадь в кожаном тисненом переплете.

Юноша мгновение помедлил,  извлек ее из тайника и принялся листать чуть дрожащими пальцами.  Не дневник, просто несколько отрывочных, небрежных   записей.  И хотя даты не были проставлены,  Перси понял, что  торопливые фразы легли на бумагу в разные годы. Несколько первых записей были выведены  неровным, не до конца сформировавшимся почерком подростка, да и чернила слегка выцвели по сравнению с более поздними, сделанными рукой отца: этот почерк был хорошо знаком Перси, мелкий, летящий. Последний раз Артур Уизли  касался этих страниц совсем недавно.

Сначала Перси просто механически листал тетрадь, разглядывая фразы, будто узор из букв, не стремясь уловить смысл написанного. Потом невольно прочел несколько слов. 

Прочитанное  заставило Перси оцепенеть: если бы он не нашел эти бумаги сам, то точно решил бы, что это чья-то ловкая мистификация. Отец был тихим, немного рассеянным, даже несколько  отстраненным человеком. А эти  слова,  эти отчаяние и боль принадлежали какому-то незнакомцу, чьи чувства настолько сильны, что способны  убить его. Возникло  странное желание. Внезапно захотелось разжечь камин и бросить туда эту тетрадь, этот слепок ушедшей жизни. Какое-то глубинное чувство подсказывало юноше, что не следует читать этих страниц, что  нужно похоронить эти слова вместе с отцом.

Но оторвать взгляд от  летящих строчек было уже невозможно, и Перси  начал читать, зачарованный, втянутый в омут времени, тонущий в чужой жизни, чужих чувствах.

 

 «Неужели такое возможно - увидеть человека и сразу, в одну секунду понять, что он -  враг? Такая странная осень. Наша школа стала первой в рейтингах магических учебных заведений и к нам начали переводить детишек богатых родителей: учиться в Хогварце стало престижно. И у нас на курсе новенький, перевелся из Дурмштранга. Попал в Слизерин, конечно

 

«В жизни не видел такого северного человека. Он  - просто олицетворение льда. Светлые волосы, белая кожа,  морозные глаза и холодное выражение лица. Его взгляд лишь скользнул по мне. Жалкое, должно быть, зрелище: мантия поношена, волосы растрепаны. В его глазах была одна высокомерная брезгливость

Ему так подходит его имя. Такое же белое и ледяное… Люциус»

 

«Мерлин, как же он меня бесит! Убил бы. Стоит ему произнести несколько презрительных слов этим своим манерным голосом, как у меня внутри все закипает. Мне хочется его убить. Просто убить. У меня руки к палочке тянутся.  Когда-нибудь я не выдержу и  шарахну его крепким проклятьем…»

 

 

«Он во всем первый. В квиддиче, в зельеварении, в трансфигурации. И хуже всего – он везде. Куда бы я не сунулся – он уже там. Его словно магнитом тянет туда, где присутствую я.

Его? Или…меня?

А еще сны…»

 

 «Каникулы были такими чудесными. Я  успокоился, даже начал нормально спать по ночам. И он не разу мне не снился. Похоже, этот ад закончился. Эти страшные чувства прошли. Мне так хорошо… спокойно… Я увидел его на перроне и ничего не почувствовал, кроме разве что… умиротворения? Просто прошел мимо,  как проходят мимо чужого человека.  Он только удивленно посмотрел мне вслед. Я  -  свободен…»

 

«Вчера я вновь смотрел на него. Он летал над квидичным полем: отрабатывал приемы свободного парения. Тело расслаблено, сливается с метлой в едином движении, так нам объясняют. И именно так он делает. Даже глаза закрыты. Он подставил лицо солнцу и зажмурился, а его длинные волосы вплетались в ветер позади. И он улыбался.

Волна неприязни просто захлестнула меня. Впрочем, неприязнь не бывает такой режущей, такой невыносимой. Я даже не знаю, как называется это острое чувство. Ненависть? Да, конечно – это ненависть. Даже больно в груди. Ничего не закончилось. Снова…»

 

«Наконец-то. Вручение дипломов, последний бал, Хогватс-экспресс… Все это позади. Можно расслабится. Я больше никогда не увижу его. Наши миры не пересекаются.

Мерлин, благодарю. Я больше никогда не увижу его.

Никогда не увижу его.

Никогда не увижу».

 

«Что за издевательство?  Он будто преследует меня. Уже лет пять прошло. Высшая школа при Министерстве. Я его  забыл, позволил себе забыть. Просто жил. Просто учился. Просто любил. Все было так просто. Я и не думал о нем ни разуНу, разве что только

 А вчера увидел его в коридоре Министерства. Я  - мелкий клерк. Он -  начальник моего отдела. Меня просто трясет от страшной ненависти. А в грудь воткнули раскаленный прут и поворачивают, поворачивают. Видеть его каждый день? Невыносимо…»

 

«Хитрая, двуличная, скользкая сволочь. Как же я его ненавижу. Вчера я готов был броситься на него. Увидел его в маленьком кафе. Мы всегда туда с семьей ходим – оно дешевое. А он туда пришел прикрыть свои амурные делишки. Нарцисса его, конечно же, убила бы, если бы узнала. Он меня увидел и кивнул. От резкого жеста  волосы упали на лицо,  заслонили глаза, он откинул их нетерпеливым, яростным движением.

Он был с любовником. Почти ребенок, не старше семнадцати лет… Как же эта сволочь смотрела на мальчика. Его глаза, обычно такие холодные, в тот миг словно вобрали в себя краски весеннего, теплого неба. 

Он почему-то совершенно не испугался, увидев  меня. Почему он уверен, что я не доложу о его делишках? Но я ведь и правда не доложу…»

 

«Я ударил его сегодня. В книжной лавке. Он привязался к моим детям и Гарри.  Подонок. Но как этот ублюдок смотрел на Гарри. Как он улыбался… Мне  захотелось стереть эту усмешку с лица, и я в кровь разбил ему губы. Он умеет улыбаться так нежно. Но только не мне.  Ненавижу...»

 

«Наконец-то я дождался. Наконец-то. Теперь  эта тварь получит по заслугам. Теперь-то я не рискую в коридорах Министерства натолкнуться на него, увидеть в его лице все ту же брезгливость, все то же презрение. Теперь я смогу позволить себе  его забыть, как  в те годы, когда я учился в Высшей школе. Просто не видеть его – такое счастье...”

 

 «Почему же это острое чувство продолжает меня мучить? Почему мне так плохо? Он в Азкабане.  Слава Мерлину, я никогда не увижу его холодную физиономию, синие  глаза, светлые волосы, мечущиеся по темной ткани мантии…»

 

«Я чувствую каждый день его отсутствия…»

 

«Неужели это от ненависти так болит сердце?

Полно, да ненависть ли это…»

 

«Малфой

Люциус»

 

Перси аккуратно закрыл тетрадь, нежно погладил обложку. Переплет согрел ладонь, словно живой – а в следующую секунду записи полетели в камин, и Перси долго наблюдал, как языки пламени жадно поглощают пергамент; вдыхал едкий дым. Смотрел, как горит ненависть отца, дышал ею. И она бесследно исчезала в дымоходе легким серым облаком. 

Ненависть? Как хорошо думать, что все же ненависть. И еще -  надеяться, что она пропала безвозвратно.

Внезапно Перси побледнел. Только вчера мать, глядя на него лихорадочно блестящими, ввалившимися глазами, негромко сказала, что он удивительно похож на отца. Перси и сам понимал, как много он унаследовал: внешность, одержимость работой, отцовские обязанности. Что, если он унаследовал и… это? Что, если он вдохнул слишком глубоко, и дым чужой ненависти уже разъедает душу?

Он узнает завтра.

 

***

 

Хогвартс-экспресс готовился к отправлению. Кондуктор уже просвистел, напоминая провожающим о необходимости покинуть вагон. Студенты  столпились в коридоре. Смех, объятия, лихорадочные рассказы…

- Перси! Перси! – Рону пришлось почти кричать, чтобы брат, погруженный в странную задумчивость, услышал его. - Ты что, по Хогварцу соскучился? Выходи, а то с нами уедешь.

Перси, которому в этом году  было поручено проводить в школу брата и сестру,  кинул последний  взгляд на стоящего возле одного из последних купе светловолосого мальчишку  с брезгливым выражением на физиономии. Драко Малфой. Перси прислушался к себе. Ничего. Душа пуста, ни ненависти, ни…

- Куда это ты  смотришь? – не отставал Рон.

- Да вот Малфой ваш… До чего неприятный тип…

- А, Хорек. Ну, «горячая любовь» к Малфоям -  это же наша семейная традиция, - язвительно сказал Рон и продолжил мрачно, - смотри-ка, волосенки отрастил... Ты бы знал, как я его ненавижу, аж в груди больно бывает…

Перси побледнел и потрясенно уставился на младшего брата. Наследника отцовской… ненависти.